Людмила не любила вспоминать то лето. Не потому, что было ужасно — в девяносто четвёртом у многих было хуже, и даже гораздо хуже. Просто одно воспоминание сидело у неё в голове как надоедливый таракан, который никак не хочет покидать квартиру.
Это была мама в поезде, окно, ночь за стеклом и мамины плечи — они тихонько дрожали от рыданий, чтобы Людмила не видела. Но видела она всё. Ей тогда было одиннадцать — возраст, когда ты уже понимаешь: взрослые плачут не потому что хотят, а потому что им плохо. Сейчас Людмиле сорок три.
Жизнь сложилась — и это отдельная история.
В девяносто третьем умер её отец — сердце, говорили врачи. Хотя мама шептала потом: «Это время такое было, не щадило мужчин». Осталась Зинаида одна с двумя детьми в маленьком городке: Людмила и младший брат Коля восемь лет.
Работа была, но платили нерегулярно — зарплата как автобус: приходит редко и непредсказуемо. Продукты дорожали каждую неделю так быстро, что казалось — скоро хлеб станут продавать поштучно с золотой корочкой.
Не голодали — но были на грани.
У мамы была родня в Сочи: двоюродные сёстры, тётя Раиса с небольшим домом и садом с мандаринами — по меркам девяностых это был настоящий курорт для души и желудка. Мама написала письмо и позвонила: «Можно ли отправить Людмилу на лето?
На два месяца всего лишь — чтобы ребёнок нормально поел и подышал морским воздухом». Ирина, дочь тёти Раисы старше Люды на десять лет и уже взрослая женщина с детьми и огородом, ответила за мать: «Зинаида, мы сами еле справляемся».
В девяносто пятом мама повторила попытку — другими словами и другими аргументами. Ирина снова отказала: «Сами загружены по уши».
Но однажды всё-таки получилось: в девяносто четвёртом мама сама отвезла Люду в Сочи после долгих уговоров. Дорога заняла двое суток — это как марафон на колесах без кондиционера!
Мама потратила последние деньги на билет.
Приняли их там так тепло… что лучше бы не принимали вовсе! Люда чувствовала себя чужой сразу же: за стол садилась последней (как будто была лишним прибором), игрушки чужие трогать нельзя (а чем играть-то?), взрослые разговаривали важными голосами (а ей делать нечего). Двоюродные сестры смотрели свысока: у них были велосипеды, а у неё ничего.
Через две недели мама приехала забрать её домой без объяснений — быстро так взяла и уехала.
В поезде домой мама плакала тихо у окна, стараясь скрыть слёзы от дочери.
Дочь видела всё.
И запомнила навсегда эти мамины плечи, которые пытались не двигаться от рыданий.
Прошло почти тридцать лет.
Людмила теперь жила в Москве после института; встретила Виктора — инженера со стажем; купили трёшку в хорошем районе; дочь Светлана замужем с двумя внуками; жизнь тихая и размеренная как часы Швейцарии.
Мама жила отдельно в Подмосковье — квартира в Балашихе куплена Людмилой с братом семь лет назад для Зинаиды Алексеевны. Мама была активной бабушкой: огород на шести сотках (настоящий мини-агрокомбинат), скандинавская ходьба по утрам (похоже на марш-бросок), занятия вязанием (чтобы спицами не только колоть родителей).
Людмила иногда предлагала маме переехать к ним:
— Мамочка, давай к нам поживёшь?
— Зачем?
У меня тут всё своё! Я вам не мешаю; вы мне тоже! Правильный порядок вещей!
С сочинской роднёй давно порвали связи без скандалов — просто разошлись пути как два трамвая на развилке.
Ирина иногда писала поздравления на Новый год; отвечали формально-вежливо; люди чужие стали просто знакомыми из социальных сетей.
Но вот февраль принес звонки от Ирины.